«Мы потеряли дом. Дочь сказала одну фразу которая изменила всё»
Мы вернулись в августе.
Выехали в феврале — быстро, с тем что успели взять. Я, муж Юра, сын Дима которому двенадцать, дочь Оля которой семь. Сначала к маминой сестре в Полтаву. Потом — Юра нашёл работу, сняли квартиру. Жили.
В августе появилась возможность приехать посмотреть.
Я не хотела ехать.
Юра сказал: «Надя, нам надо видеть. Чтобы знать что дальше».
Дима сказал что хочет ехать. Оля сказала что тоже хочет — куда Дима туда она, так всегда.
Мы приехали.
Наш дом был — наполовину. Стены стояли — две. Две другие обрушились. Крыша — нет. Внутри — то что осталось под открытым небом несколько месяцев.
Я стояла и смотрела.
Восемь лет мы строили этот дом. Буквально строили — Юра много делал сам, по выходным, я помогала где могла. Дима помнит как мы клали плитку в ванной — ему было четыре года, он «помогал» держать уровень. Оля родилась уже в этом доме.
Юра стоял рядом.
Дима стоял — молчал, смотрел.
Оля стояла рядом со мной. Держала мою руку.
Мы смотрели.
Потом Оля сказала — спокойно, как говорят когда что-то очевидно:
«Мама. Дом — это же мы. Вот мы стоим — значит дом здесь».
Я посмотрела на неё.
Семь лет. Она стоит у руин своего дома и объясняет мне что дом — это мы.
Юра взял меня за руку.
Дима посмотрел на Олю — по-особенному.
Оля добавила:
«Стены можно построить снова. Нас нельзя».
Потом пошла смотреть что осталось — с любопытством ребёнка, не с горем.
Мы с Юрой стояли.
Он сказал тихо:
«Надя. Из уст ребёнка».
Я сказала: «Да».
Мы вошли в то что осталось от дома.
Под обломками — разное. Юра нашёл свой инструмент — часть. Я нашла фотоальбом — удивительно, он был почти цел. Дима нашёл свои старые рисунки из первого класса — они лежали в папке, папка под чем-то тяжёлым, рисунки помялись но уцелели.
Оля нашла своего медведя.
Плюшевого, большого, она оставила его когда мы уезжали потому что «он тяжёлый, возьмём потом». Он лежал в углу — грязный, мокрый, один угол обгорел. Она взяла его.
Прижала.
Сказала: «Он нас ждал».
На обратной дороге — Юра вёл, дети спали на заднем сиденье — мы с ним разговаривали тихо.
Я сказала: «Юра, мы будем отстраивать?»
Он сказал: «Ты хочешь?»
Я думала.
«Да. Да, хочу. Оля права — это наше место. Стены можно».
Он взял мою руку с руля — на секунду, потом обратно.
«Тогда будем».
Это непросто — я не буду говорить что просто. Документы, деньги, время, всё это сложно.
Но мы начали.
По выходным Юра ездит туда — иногда с Димой. Расчищают, планируют. Дима помогает серьёзно — ему двенадцать, он мужчина в этом процессе.
Оля нарисовала новый дом.
На бумаге — цветными карандашами. Большой, с садом, с качелями которых не было в старом.
Прикрепила рисунок на холодильник в нашей снятой квартире.
Сказала: «Вот каким он будет».
Медведь сидит в её комнате — отмытый, зашитый где порвалось. Обгорелый угол — мы хотели купить нового.
Оля сказала: «Не надо. Это его история».
Семь лет. Она понимает что у всего есть история.
Иногда я смотрю на её рисунок на холодильнике.
Большой дом. Сад. Качели.
И думаю:
Дом — это мы. Стены можно построить снова.
Нас нельзя.
