«Мы с сыном не разговаривали год. Помирил нас старый советский фильм»
Мы с сыном Костей не разговаривали год.
Причина была — серьёзная, с обеих сторон. Костя принял решение которое я не принял. Я сказал вещи которые не должен был. Он сказал в ответ — тоже. Мы оба гордые люди — это семейное, к сожалению.
Костя уехал. Я остался.
Жена была между нами — не в плохом смысле, просто — она разговаривала с обоими. Не передавала что говорил один другому. Просто была с каждым.
Год.
Год я знал что Костя в порядке — через жену. Год он знал что я в порядке — тоже через неё.
Это не жизнь. Это существование рядом с тем что было жизнью.
В декабре Костя приехал — на Новый год. Жена настояла. Он согласился. Я согласился.
Первый день — вежливо, отдельно. Говорили про еду, про погоду, про нейтральное. Смотрели в разные стороны.
Второй день — жена ушла к соседке, специально, я понял. Нас двое в квартире.
Мы сидели в гостиной.
Молчали.
Потом Костя взял пульт. Включил телевизор. Начал переключать.
Остановился на одном канале.
На экране — чёрно-белый фильм. Старый, советский. Я узнал сразу — «Белое солнце пустыни».
Костя смотрел секунду.
Потом сказал — не мне, в экран:
«Ты показывал мне этот фильм когда мне было лет восемь».
Я смотрел на экран.
«Ты ревел на одной сцене», — сказал он. — «Я тогда удивился. Первый раз видел как ты плачешь».
Я помнил тот вечер.
«Я не ревел».
«Пап».
Пауза.
«Ну. Почти».
Костя посмотрел на меня. Первый раз за два дня — прямо посмотрел.
Потом снова на экран.
«Сядь», — сказал он. — «Посмотрим».
Я сел.
Мы смотрели фильм.
Не говорили — просто смотрели. Иногда он говорил что-то про фильм — реплику, деталь. Я отвечал. Про фильм.
Потом — та сцена.
Я смотрел в экран.
Костя сказал — тихо, без смеха:
«Вот здесь».
Я сказал: «Я знаю».
Мы смотрели.
Потом фильм закончился.
Мы сидели.
Костя сказал:
«Пап. Я знаю что ты был неправ».
Я посмотрел на него.
«И я тоже был неправ».
Пауза.
«Я хочу чтобы мы попробовали снова. Не так как было — по-другому. Но попробовали».
Я смотрел на сына.
Двадцать восемь лет. Взрослый мужчина. Мой сын.
Год мы не разговаривали.
Год — потому что оба гордые.
А он — первый сказал. Пришёл, сел, включил наш фильм, подождал, и сказал первый.
Это трудно — говорить первым.
Это смелее чем молчать.
Я сказал:
«Ты прав. Я был неправ. И я хочу попробовать».
Он кивнул.
Мы не обнимались — мы не очень такие, оба. Просто сидели рядом.
Жена вернулась через час.
Увидела нас — оба на диване, телевизор выключен, разговариваем.
Не спросила ничего.
Пошла на кухню.
Через пятнадцать минут позвала: «Ужинать».
Мы пошли.
Всё трое за столом.
Нормально.
Потом — это было уже после новогодней ночи, первого января — Костя уходил. У двери сказал мне:
«Пап. Фильм — хороший».
Я сказал: «Да».
«Может летом посмотрим ещё что-нибудь».
Я сказал: «Приезжай».
Он кивнул.
Уехал.
Он приехал летом.
Мы смотрели другой фильм — тоже старый, тоже наш.
Я снова почти ревел на одной сцене.
Костя снова сказал: «Вот здесь».
Я снова сказал: «Я знаю».
Это наш язык теперь.
Старые фильмы и «я знаю».
Этого достаточно.
