Папа умер в апреле. Семьдесят три года, сердце. Врачи сказали — быстро, не мучился. Я не знаю, должно ли это утешать. Наверное, должно. Наверное, я скажу себе об этом позже, когда острое немного сойдёт. Мы жили в одном доме двадцать восемь лет — с тех пор, как мне было семь и мы переехали из другого…

Я уехал из Киева в двадцать три года. Не потому что хотел. Потому что так сложилось — работа нашлась в Варшаве, хорошая работа, которая появилась в нужный момент, и я сказал маме: «Мам, я попробую. Год, может два, посмотрю как пойдёт». Она сказала: «Езжай». Просто — езжай. Без слёз, без удержаний, хотя я знал —…

Мама умерла в феврале. Тихо, как она и жила — без лишнего шума, без требований к окружающим, просто в один день её не стало и мир стал меньше на один очень важный человек. Ей было семьдесят один. Она работала всю жизнь — сначала на заводе, потом, когда завод закрылся в девяностых, убирала в школе, потом…

Когда Петру было двадцать два, он сделал предложение Надежде. Она сказала нет. Не жестоко — Надежда никогда не была жестокой. Она сказала: «Петя, я тебя люблю. Но я ещё не знаю, кто я. Я не готова». Он понял. Или сделал вид, что понял — это разные вещи, но тогда он не различал. Он уехал в…

Моей дочери Соне шесть лет, и она убеждена, что письма — это рисунки. Я не разубеждала её. Если честно, я думаю, что она права. Мы уехали из Запорожья полтора года назад. Соня была ещё совсем маленькой — пять лет, детский сад, мир размером с наш двор и соседскую кошку Мурку. Бабушка Галя — моя мама…

Мой папа позвонил мне в шесть утра. Он никогда не звонит в шесть утра. За все шестьдесят восемь лет своей жизни он придерживался железного правила: раньше восьми не беспокоить, потому что «нормальные люди в шесть утра ещё спят». Когда я увидела его имя на экране в такое время, у меня сжалось всё внутри раньше, чем…

Когда мы уезжали из Харькова, Соне было восемь лет, а Паше — одиннадцать. Сейчас Соне восемнадцать, она поступила в университет в Мичигане, и когда её одногруппники спрашивают, откуда она, она говорит: «Из Огайо.» Паше двадцать один, он стажируется в IT-компании в Остине, слушает американский рэп и говорит по-русски только со мной и с бабушкой по…

Когда я сказал Диме, что хочу, чтобы он был моим шафером, он ответил: «Хорошо. Мне нужно будет сделать речь?» Я сказал: только если хочешь. Он сказал: «Я хочу. Я буду готовиться.» Дима — мой младший брат. Ему двадцать шесть лет. У него аутизм — высокофункциональный, как говорят специалисты, что означает: он живёт самостоятельно, работает, справляется….

Бабушка начинала борщ в восемь утра. Это был ритуал, который не обсуждался и не менялся — ни в будний день, ни в праздник, ни в тот год, когда у неё болела спина так, что она почти не вставала. Она вставала. Она шла на кухню. Она начинала борщ. Её звали Раиса Семёновна. Она родилась в 1937…

Мой папа не плакал никогда. Это не метафора и не преувеличение. За тридцать два года моей жизни — я ни разу не видела, чтобы у него на глазах были слёзы. Он был из того поколения советских мужчин, которым объяснили в детстве, что слёзы — это слабость, и которые усвоили этот урок так хорошо, что разучились…