«Моя дочь год рисовала письма бабушке. Бабушка не умела читать по-украински. Но всё поняла»v

Моей дочери Соне шесть лет, и она убеждена, что письма — это рисунки.

Я не разубеждала её. Если честно, я думаю, что она права.

Мы уехали из Запорожья полтора года назад. Соня была ещё совсем маленькой — пять лет, детский сад, мир размером с наш двор и соседскую кошку Мурку. Бабушка Галя — моя мама — осталась. Ей семьдесят два, она прожила в Запорожье всю жизнь, у неё там огород и подруга Людмила, с которой они дружат пятьдесят лет, и она сказала мне: «Валя, я никуда не поеду. Это мой дом». Я не смогла её переубедить. Может, и не имела права.

Мы поселились во Вроцлаве. Хорошее место — люди добрые, Соня быстро подружилась в детском садике, я нашла работу. Но по вечерам Соня просила — «мама, позвони бабуле». И мы звонили. Бабушка Галя всегда брала трубку сразу, как будто сидела и ждала.

Через три месяца Соня пришла ко мне с альбомом и фломастерами.

Она сказала: «Мама, я хочу написать бабуле письмо. Но я не умею писать». Я сказала: «Ты умеешь рисовать». Она посмотрела на меня как на человека, который только что сказал очевидную вещь. «Ну да», — согласилась она, — «рисовать — это и есть писать».

И нарисовала.

Первое письмо было простым: дом с большой трубой, из которой шёл дым, солнце с восемью лучами, две фигурки — одна маленькая с косичками, одна большая в платке. Под рисунком я написала под диктовку Сони: «Бабуля, это мы с тобой. Мы скучаем. Соня».

Мы отправили по почте. Настоящей почте, в конверте с маркой.

Мама позвонила через неделю — письмо дошло. Она долго молчала в трубку, потом сказала: «Валя, я повесила на холодильник». Соня, которая сидела рядом, закричала: «Бабуля! Я ещё нарисую!»

Она рисовала каждую неделю.

Без пропусков, без напоминаний с моей стороны. Каждое воскресенье после завтрака Соня садилась с альбомом и фломастерами и рисовала письмо. Это стало ритуалом таким же обязательным, как чистить зубы или идти в садик.

Рисунки менялись вместе с ней.

В сентябре она нарисовала садик — серое здание, много детей, одна фигурка стоит отдельно. «Это я первый день», — объяснила она. В октябре нарисовала польскую осень — жёлтые деревья, которые она, очевидно, открыла для себя как явление. В ноябре был рисунок, от которого я плакала в ванной: маленькая фигурка в кровати, большая луна в окне, и подпись под диктовку: «Бабуля, ночью я думаю о тебе. Ты думаешь обо мне?»

Мама повесила все рисунки на холодильник. Потом холодильник закончился — она начала вешать на стену. Потом на вторую стену.

Людмила — мамина подруга — увидела это однажды, когда зашла в гости. Она потом позвонила мне и сказала: «Валя, у твоей мамы квартира стала как выставка. Я думала — она купила картины. А это всё Соня».

Я не знала, что их уже так много.

Мама не хвалилась. Она просто вешала.

В марте — почти через год после первого рисунка — мама приехала к нам во Вроцлав. Первый раз в жизни за границей. Она ехала поездом одна, через несколько стран, с одной сумкой и телефоном, в котором я написала ей большими буквами все инструкции. Она позвонила мне с польской границы и сказала: «Валя, тут всё написано по-польски. Я ничего не понимаю». Я сказала: «Мама, смотри на экран. Я тебя веду».

Я вела её по переписке через три пересадки.

Когда она вышла на вроцлавском вокзале — маленькая, с сумкой, с видом человека, который только что переплыл океан, — Соня увидела её первой.

Она не кричала. Не побежала.

Она просто пошла к ней быстро, серьёзно, как идут к кому-то очень важному, взяла её за руку и сказала:

«Бабуля. Ты получала мои письма?»

Мама сказала: «Все до одного».

Соня кивнула удовлетворённо:

«Тогда ты уже знаешь всё про нас».

Они шли по вокзалу за руку. Мама была на голову ниже меня, Соня — ещё ниже. Три поколения в одной руке.

Мама пробыла две недели.

Она спала в Сониной комнате — Соня сама предложила, торжественно, и лично постелила бабушке подушку. По утрам они рисовали вместе — Соня учила бабушку, которая говорила, что никогда не умела рисовать. Соня сказала: «Бабуля, рисовать умеют все. Просто не все знают».

Перед отъездом Соня вручила маме конверт.

Внутри был рисунок: вроцлавский вокзал, две фигурки — маленькая и большая, держатся за руки. Сверху написано: «Это когда ты приехала». Снизу: «Приезжай ещё».

Мама взяла конверт. Посмотрела на рисунок. Посмотрела на Соню.

Сказала:

«Я повешу дома. Рядом с первым».

Соня кивнула:

«Я знаю. Ты всегда вешаешь».

Мама уехала.

Соня в воскресенье снова села с альбомом.

Она рисует до сих пор — каждую неделю, без пропусков. Теперь ей шесть с половиной. Рисунки стали сложнее: появились детали, перспектива, иногда текст, который она пишет сама — с ошибками, но сама.

На прошлой неделе она нарисовала бабушкину квартиру — правильно, с деталями, которые она запомнила за две недели: занавески в цветочек, кот на подоконнике, холодильник, весь покрытый рисунками.

Внизу написала сама:

«Это твой дом. Там живут мои письма. Я скучаю».

Письмо ушло в понедельник.

Мама ответила — голосовым сообщением, потому что печатать не умеет быстро.

Она сказала:

«Сонечка. Я получила. Я вешаю».