«Папа не говорил «горжусь». Я нашла его записки — он писал это каждый день»
Папа не умел хвалить.
Это была его особенность — не жестокость, не равнодушие. Он хвалил иначе: молчал рядом, кивал, говорил «хорошо» в лучшем случае. Когда я получила диплом с отличием — он сказал «молодец» и пошёл пить чай. Когда меня повысили на работе — «я знал что так будет».
Я привыкла.
Или думала что привыкла.
На самом деле — иногда хотелось. Просто услышать «я горжусь тобой». Одно слово. Три слова. Что угодно прямое.
Папе шестьдесят три. Этой весной ему делали операцию — плановую, не страшную, но всё равно. Я приехала из Харькова. Неделю жила у родителей. Пока он лежал в больнице — помогала маме по дому.
Однажды зашла в его кабинет за чем-то — книгу найти, не помню.
На столе — порядок, он всегда аккуратный. Ящик был чуть открыт — он не закрылся до конца.
Я задвинула.
Не задвинулась — там что-то лежало, мешало.
Я открыла.
Блокнот.
Небольшой, в синей обложке. Я думала — рабочие записи.
Открыла чтобы убрать.
Первая страница:
«3 марта. Наташа сдала экзамены. Молодец. Не сказал ей».
Я остановилась.
Перелистнула.
«17 апреля. Наташа выступила на конференции. Она хорошо говорила. Не сказал ей».
Листала дальше.
«2 сентября. Наташа первый день на новой работе. Волновалась но не показывала. Умница. Не сказал ей».
«14 ноября. Наташа помогла маме когда я был в командировке. Не попросила, просто приехала. Хорошая дочь. Не сказал ей».
«6 января. Наташа звонила просто так — не по делу. Было приятно. Не сказал ей».
Каждая запись — дата, что произошло, одна или две строки. И в конце почти каждой — «не сказал ей».
Я стояла в его кабинете.
Блокнот был толстым — много страниц. Я не стала читать всё. Просмотрела — разные годы. Блокнот вёлся больше десяти лет.
Десять лет он записывал что замечал во мне.
И не говорил.
Я не знала как себя чувствовать. Злилась немного — почему не говорил? И одновременно — что-то тёплое, потому что он замечал. Всё замечал. Каждый экзамен, каждый звонок, каждый момент.
Я убрала блокнот туда где нашла.
Папа вернулся домой через четыре дня.
Операция прошла хорошо. Он сидел в своём кресле — немного бледный, но дома, живой.
Я принесла ему чай.
Потом сказала — осторожно:
«Пап, я случайно нашла в ящике блокнот».
Он посмотрел на меня.
Не удивился — понял сразу о чём я.
Помолчал.
Потом сказал:
«Я писал».
«Я видела».
Тишина.
Потом он сказал — в сторону, не на меня:
«Наташа, я не умею говорить такие вещи вслух. Всегда так было. Думаю — потом скажу. Потом снова потом. Записывал чтобы не забыть что думал».
«Не сказал ей», — сказала я. — «Ты каждый раз писал «не сказал ей»».
Он посмотрел на меня.
«Значит — должен был».
Мы сидели.
Потом я сказала:
«Пап. Скажи сейчас».
Долгая пауза.
Он смотрел на чай.
Потом сказал — тихо, трудно, как говорят то что давно держали:
«Наташа. Я горжусь тобой. Каждый день. С тех пор как ты родилась».
Я не отвечала несколько секунд.
Потом сказала:
«Я знаю, пап. Теперь знаю».
Он кивнул.
«Хорошо что блокнот нашла».
Я засмеялась — сквозь что-то.
Он тоже — чуть, по-папиному.
Блокнот лежит у него в ящике.
Я не брала.
Это — его.
Но теперь он говорит.
Иногда — всё ещё неловко, всё ещё коротко. «Молодец». «Умница». Иногда — «горжусь».
Это его.
Этого достаточно.
