«Сын ушёл на фронт не попрощавшись. Записку я нашла через три месяца»

Максим ушёл в четыре утра.

Я не слышала. Он специально — я знаю это теперь. Собрал всё заранее, вечером, пока я была в другой комнате. Пил чай со мной до одиннадцати ночи, разговаривал про обычное — как там соседка Валентина, не забыла ли я про укол который надо сделать кошке. Обычный вечер.

Потом сказал: «Мам, ложись. Ты устала».

Я легла.

В четыре утра он ушёл.

Я проснулась в семь. Зашла на кухню — стакан из-под чая вымыт, поставлен на место. Постель в его комнате застелена. Вещей которые всегда лежали на стуле — нет.

Позвонила.

Телефон недоступен.

Я знала куда он пошёл. Он говорил об этом несколько раз — я каждый раз говорила «нет». Он кивал. Теперь я понимаю что он кивал вежливо, не соглашаясь.

Максиму двадцать шесть лет. Он мой единственный.

Первые дни я не находила места.

Потом пришло сообщение — короткое, с незнакомого номера: «Мам, я в порядке. Связь будет редко. Не переживай. Люблю тебя». Последнее слово он никогда не писал в сообщениях. Я читала это «люблю тебя» много раз.

Прошёл месяц. Два. Три.

Он писал редко — раз в две недели, иногда реже. Всегда коротко. «Всё нормально». «Сегодня тепло». «Скучаю по твоему борщу».

В декабре я разбирала прихожую.

Давно собиралась — там накопилось. Пальто которое надо отдать, старые ботинки, разное. Взяла куртку Максима — ту серую, он носил её дома. Хотела повесить в шкаф.

В правом кармане что-то было.

Листок. Сложенный вчетверо.

Я развернула.

Его почерк — угловатый, он всегда писал с нажимом.

«Мам.

Я знаю что ты не пустишь. Поэтому ухожу так.

Не злись на меня. Или злись — имеешь право.

Я не могу объяснить всё словами. Но когда смотрю новости и знаю что там происходит — я не могу сидеть. Это внутри меня что-то. Ты понимаешь что я имею в виду — ты же мама, ты знаешь меня.

Я вернусь. Я собираюсь вернуться. Это не прощание.

Борщ твой помню. Запах твоих духов помню. Помню как ты смеёшься — громко, ты думаешь некрасиво, а мне нравится.

Позаботься о кошке. И о себе — это важнее кошки, но ты всегда забываешь про себя.

Я люблю тебя, мам. Это трудно говорить вслух. На бумаге легче.

Максим».

Я стояла в прихожей.

Куртка в одной руке. Листок в другой.

За окном был декабрьский день — серый, тихий.

Он написал это до того как ушёл. Положил в карман куртки которую носил дома — не той что взял с собой. Знал что я найду. Не знал когда.

Три месяца эта записка лежала в кармане. Три месяца я каждый день проходила мимо этой куртки.

Потом я позвонила подруге Ирине.

Сказала: «Ира, я нашла его записку».

Она спросила: «Что там?»

Я сказала: «Что вернётся. И что любит меня. И что мой смех ему нравится».

Ира молчала немного.

Потом сказала: «Галя. Он напишет это — значит так и будет».

Максим позвонил через неделю после того как я нашла записку.

По-настоящему позвонил — голосом, не сообщением.

Я услышала его голос и не могла говорить несколько секунд.

Он спросил: «Мам, ты там?»

Я сказала: «Тут, тут. Нашла твою записку».

Пауза.

«В куртке?»

«В куртке».

Долгое молчание.

Он сказал — тихо:

«Я думал раньше найдёшь».

Я сказала: «Я поздно добралась до прихожей».

Он сказал: «Ну. Главное нашла».

Я спросила: «Максим, как ты?»

Он сказал: «Нормально, мам. Борща хочу».

Я засмеялась — громко, как умею. Как он написал в записке.

Он тоже засмеялся.

Записка лежит у меня в комоде — в маленькой коробке где хранится важное. Рядом с его первым зубом который я почему-то сохранила. Рядом с фотографией где ему три года и он держит мороженое обеими руками.

Максим звонит теперь чаще.

Иногда просто так — «мам, просто услышать хотел».

Я каждый раз думаю про записку.

«Помню как ты смеёшься. Мне нравится».

Смеяться стало легче после этого.

Это странно — но так.