«Сын вырос и уехал. Я нашла в его комнате тетрадь. Там были письма — мне»

Андрей уехал в сентябре.

Ему двадцать два, он поступил в магистратуру в Киеве, мы живём во Львове — расстояние небольшое, но это другой город, другая жизнь. Я помогала ему собираться, возила коробки, делала всё что делают мамы когда дети уезжают: суетилась, говорила «не забудь», «позвони», «там холодно — возьми шапку».

Андрей всё брал и кивал с терпением взрослого человека.

Он уехал в воскресенье утром.

Я стояла у окна и смотрела как его машина выезжает из двора. Потом долго стояла просто так.

Потом пошла убираться в его комнате.

Не сразу — спустя несколько дней. Надо было пропылесосить, протереть, привести в порядок. Комната без него была тихой в особенный способ — не пустой, потому что вещи остались, но без него.

Под матрасом — он всегда что-то хранил под матрасом, с детства, это его конспиративная традиция — лежала тетрадь.

Обычная, в клетку, синяя обложка. Без подписи снаружи.

Я взяла её не сразу — подумала что это конспект или записи. Собиралась отложить на полку.

Потом открыла.

На первой странице было написано: «Маме. Если найдёт».

Я села на его кровать.

Первая запись была датирована шестью годами назад — Андрею тогда было шестнадцать.

Он написал:

«Мам, ты сегодня плакала на кухне. Думала что я не слышал. Я слышал. Я не знал что сказать, поэтому просто сделал чай и поставил рядом. Но хотел сказать — я вижу. Ты думаешь что я не замечаю что тебе бывает тяжело. Я замечаю. Просто не умею говорить об этом вслух».

Я сидела и перечитывала это.

Шестнадцатилетний мальчик видел что мне тяжело — в тот год после развода с его отцом, в тот год когда я плакала на кухне думая что он не слышит — и не мог сказать вслух. Написал в тетрадь.

Дальше — следующая запись, через несколько месяцев:

«Мам, ты сегодня смеялась по телефону с тётей Галей. Долго, по-настоящему. Мне стало лучше когда я это слышал. Не знаю почему так работает — что когда тебе хорошо, мне тоже хорошо. Наверное так и должно быть».

Я читала дальше.

Записей было много — не каждый день, иногда с перерывами в месяц, иногда чаще. Андрей писал маме то что не мог или не решался сказать вслух.

Про экзамен который провалил в десятом классе и не сказал мне — написал что боялся расстроить.

Про девочку которая ему нравилась — «ты бы сказала что она хорошая, ты всегда так говоришь, но мне нужно было самому разобраться».

Про ночь когда я заболела и у меня была высокая температура и он сидел рядом до утра — «ты не помнишь потому что спала. Я сидел и думал что буду делать если что-то случится. Я не знаю что бы делал. Поэтому думаю об этом нельзя».

Про момент когда поступил в университет — «я вышел с результатами и первое что подумал: маме позвонить. Не друзьям. Маме».

Последняя запись была сделана за неделю до отъезда.

Она была короткой:

«Мам. Я уезжаю и не могу сказать тебе некоторые вещи вслух — это у меня не получается, ты знаешь. Поэтому оставляю тетрадь. Может найдёшь, может нет. Если найдёшь — знай: всё что я хотел сказать но не сказал — здесь. Главное — я видел. Всё что ты делала, я видел. Каждый раз. Спасибо. Твой Андрей».

Я сидела в его пустой комнате.

Тетрадь в руках.

Не знаю сколько сидела.

Потом взяла телефон и позвонила ему.

Он ответил — голос живой, фоном что-то бурлит, наверное чайник.

Сказал: «Мам, всё нормально?»

Я сказала: «Я нашла тетрадь».

Тишина.

Потом он сказал — чуть тише: «Понял».

Я сказала: «Андрей. Ты написал «я видел. Каждый раз». Я хочу чтобы ты знал — я тоже видела. Каждый раз. Чай который ты ставил. Что ты сидел ночью. Всё».

Он молчал.

Потом сказал: «Мам, я не умею об этом говорить».

Я сказала: «Я знаю. Ничего. Ты написал. Этого достаточно».

Потом мы поговорили ещё — про магистратуру, про квартиру, про обычное. Закончили разговор как обычно: «позвони когда доберёшься», «позвоню».

Тетрадь стоит у меня на полке.

Не в его комнате — у меня, в спальне, рядом с его детскими фотографиями.

Иногда перечитываю.

«Поэтому думаю об этом нельзя».

«Первое что подумал — маме позвонить».

Мой сын — взрослый человек которому трудно говорить о важном вслух.

Но он писал.

Шесть лет, под матрасом, «если найдёт».

Нашла.