«Дочь нашла мамин дневник. Там было написано кое-что про неё»
Мама умерла в октябре.
Тихо, как она и делала всё в жизни — тихо и без лишнего шума. Она болела два года, мы знали что этим закончится, готовились — но готовиться к этому, как оказывается, невозможно. Конец всё равно застаёт врасплох.
Я приехала разбирать её вещи в ноябре.
Мне тридцать один. Мы с мамой были близки — не в том смысле что не ссорились, ссорились ещё как. Но близки. Она знала меня лучше чем кто-либо.
Или я так думала.
В спальне, на самой верхней полке шкафа — там где хранится то что не выбрасывают но и не используют — я нашла коробку из-под обуви. Старую, советскую, с потрёртыми краями.
Внутри: несколько конвертов, маленькая фотография папы молодого — я его почти не помню, он умер когда мне было пять — и дневник.
Небольшой, в тёмно-синей обложке. С маленьким замочком который был открыт — ключ торчал внутри.
Я взяла дневник.
Села на пол — прямо там, в спальне — и открыла.
Мама вела его с 1990 по 2003 год. Тринадцать лет.
Первые записи — ей тридцать, папа ещё жив, я маленькая. Она писала про быт, про работу, про то как трудно с деньгами. Иногда — про папу. Любила его — это было видно по тому как писала даже о мелочах.
Потом — папы не стало. Записи изменились.
Она стала писать обо мне.
Много. Почти каждая запись — про меня.
«Катя сегодня сказала «мама» новым голосом — взрослее как-то. Я испугалась. Она растёт так быстро что я не успеваю смотреть».
«Катя упала с велосипеда. Не плакала — только посмотрела на разбитое колено и сказала «ничего». Откуда в ней это? Не от меня точно».
«Катя не хочет идти на праздник в школе. Говорит там скучно. Я не стала заставлять. Потом думала весь вечер — правильно ли. Всегда думаю потом».
«Катя поссорилась с подругой Машей. Переживает но не говорит мне. Я вижу. Не спрашиваю — чувствую что не надо. Пусть сама. Иногда самой надо».
Я читала.
Час, наверное — не считала.
Читала про себя — маленькую, потом большую, потом подростка которым я была и которого помнила иначе. Мама помнила меня иначе чем я помнила себя. Она видела вещи которые я не видела в себе.
«Катя злится часто. Но злость у неё — чистая. Она злится только на несправедливость. Я давно заметила. Она не умеет терпеть когда несправедливо — и это её лучшее качество даже если это трудно».
Я перечитала это предложение три раза.
Мне тридцать один год. Я всю жизнь считала эту черту — мою горячность, мою неспособность молчать когда что-то не так — недостатком. Стыдилась её. Пыталась сдерживать.
А мама видела в ней лучшее моё качество.
И никогда не сказала.
Почему? Почему не сказала?
Читала дальше.
«Катя поступила в университет. Я плакала потом когда она ушла. От радости и от того что теперь она — сама по себе. Так и должно быть. Но это больно».
«Катя приезжала на выходные. Мы поссорились из-за глупости. Она уехала. Я хотела позвонить но не позвонила. Завтра позвоню. Почему мы не звоним сразу?»
«Катя позвонила первая. Как будто почувствовала. Она часто чувствует. Больше чем я думаю».
Последняя запись была 2003 годом — мне восемнадцать, я уезжаю учиться.
Мама написала:
«Катя уехала. Дом — пустой. Это правильно — дети должны уезжать. Я знаю.
Но я хочу написать тебе, Катя, если ты когда-нибудь прочитаешь:
Ты лучшее что было в моей жизни. Не потому что ты хорошая дочь — хотя ты хорошая дочь. А потому что ты — ты. Со своей горячностью, со своим «это несправедливо», со своим умением чувствовать людей. Я иногда боялась что ты будешь несчастной из-за того какая ты. Потом поняла: ты будешь несчастной только если перестанешь быть собой.
Будь собой, Катюша.
Я тебя люблю больше чем умею сказать. Наверное поэтому и не говорила — не умела. Прости».
Я сидела на полу маминой спальни.
С дневником в руках.
За окном был ноябрь.
Мамы не было уже месяц.
Она написала мне письмо восемнадцать лет назад, спрятала в дневник, не знала прочитаю ли.
Я прочитала.
