«Мы завели аквариум. Рыбки прожили три дня. Дети устроили похороны»

Аквариум был идеей детей.

Точнее — идеей сына Максима, которому десять, и которую поддержала дочь Маша, ей семь, и которую я поддержал потому что они смотрели на меня двадцать минут теми глазами которые разрушают любую оборону.

Жена Вика смотрела на это всё с видом человека который предвидит будущее и не рад тому что видит.

Я сказал: «Рыбки — это ответственность». Я говорил это убедительно. Дети кивали серьёзно. «Кормить каждый день, чистить аквариум, следить за водой». Кивали. «Это не игрушка, это живые существа». Кивали.

Мы купили аквариум.

Пять рыбок — четыре золотые и одна маленькая синяя которую Маша выбрала лично. Синяя рыбка получила имя Блакитка в первую же минуту.

Остальные четыре — получили имена ко второй минуте: Золотко, Рибко, Плавець и — Максим настоял — Наполеон.

Мы поставили аквариум на видное место.

Дети смотрели на рыбок с торжеством людей которые чего-то добились.

День первый — всё хорошо.

Дети кормили. Много, с энтузиазмом, — я убирал лишний корм. Они сидели перед аквариумом и наблюдали. Максим вёл наблюдения в блокноте: «Наполеон плавает агрессивно. Золотко медленная».

Вика смотрела на это и говорила: «Виктор, я тебя предупреждала».

Я говорил: «Вика, рыбки живут по десять лет».

Вика говорила: «Эти — нет».

День второй — всё хорошо.

Рыбки плавали. Дети кормили — меньше, я проследил. Максим добавил в блокнот: «Блакитка держится отдельно. Характер».

День третий — утром Маша вышла проверить рыбок.

Вернулась в кухню.

Встала у двери.

Сказала тихо: «Пап, Наполеон не плавает».

Наполеон не плавал.

Наполеон лежал на поверхности воды с тем unmistakable видом рыбы которая закончила своё существование.

Максим пришёл. Посмотрел. Сказал — деловито, хотя голос немного изменился: «Наполеон умер».

Маша сказала: «Почему?»

Я сказал: «Иногда так бывает. Рыбки иногда умирают быстро».

Маша сказала: «Мы его убили?»

Я сказал: «Нет, Маша. Он просто — так бывает».

Максим смотрел на Наполеона.

Потом сказал: «Его надо похоронить».

Я объяснил — мягко — что рыбок отправляют в унитаз. Это стандартная практика, это гуманно, это быстро.

Дети смотрели на меня.

Максим сказал: «Это негуманно».

Я сказал: «Максим, это принято».

Он сказал: «Это принято потому что люди ленятся».

Маша сказала: «Наполеону нужны нормальные похороны».

Мне нужно было твёрдо сказать нет.

Я не сказал нет.

Мы провели похороны.

Максим нарисовал на картоне табличку — «НАПОЛЕОН». Маша взяла один цветок с подоконника — мамин цветок, мама потом это заметила, это отдельная история.

Мы все четверо — я, Максим, Маша и Вика которая пришла «просто посмотреть» — встали у унитаза.

Я держал рыбку.

Максим держал табличку.

Маша держала цветок.

Максим сказал: «Наполеон был хорошей рыбкой. Он плавал агрессивно но честно. Три дня — это три дня нашей жизни. Прощай, Наполеон».

Я смотрел на десятилетнего мальчика произносящего надгробное слово над золотой рыбкой.

Маша плакала — по-настоящему, несколько слёз.

Вика стояла рядом со мной и вибрировала — я чувствовал что она пытается не засмеяться.

Я сказал: «Всё, прощаемся».

Опустил Наполеона.

Нажал.

Все три секунды мы стояли молча.

Потом Маша положила цветок сверху.

Максим сказал: «Уплыл к лучшему месту».

Вика вышла из ванной.

Я слышал как она смеялась в коридоре — тихо, но смеялась.

Потом случилось ещё кое-что.

На следующее утро — день четвёртый — Блакитка тоже умерла.

Маша вошла. Увидела.

Обернулась ко мне.

Сказала — серьёзно, без слёз:

«Пап. Ещё одни похороны».

Я смотрел на неё.

«Маша, может в этот раз просто—»

«Пап».

Мы провели ещё одни похороны.

И ещё через день — двое одновременно. Похороны заняли десять минут потому что Максим настоял на речи для каждой отдельно.

Последняя рыбка — Золотко — выжила.

Золотко живёт до сих пор. Год уже. Одна в аквариуме.

Максим говорит что у неё сильный характер.

Маша говорит что она грустит.

Вика говорит что мы больше не берём рыбок.

Я говорю: «Посмотрим».

Вика говорит: «Нет».