Это не мои слова — это факт который мы обе знали и негласно признавали двенадцать лет. Она любила сына. Сына она любила так, как любят единственных сыновей определённые мамы — полностью, собственнически, с убеждением что никакая женщина не достаточно хороша.
Я была недостаточно хорошей.
Не то образование, не та семья, не так готовлю борщ, не так воспитываю детей. Каждый визит — тонкие замечания, невидимые миру, но точные. Двенадцать лет я улыбалась, отвечала «да, Галина Іванівна», «конечно, Галина Іванівна», и шла в ванную где можно было постоять в тишине минуту.
Мой муж Олег видел. Не всё — мужья не видят всего — но видел. Иногда говорил маме: «Мам, хватит». Она говорила: «Я ничего не сказала». Это тоже было правдой — она почти никогда не говорила прямо.
В ноябре Олег попал в больницу.
Инфаркт — неожиданный, жестокий, в сорок четыре года. Он выжил — это главное, это я повторяю себе каждый раз. Но первые часы — реанимация, врачи которые ничего не обещают, коридор в котором надо просто ждать.
Галина Іванівна приехала через два часа.
Я сидела в коридоре реанимации. Одна — детей отвезла к маме, сама вернулась. Когда она вошла в коридор — я увидела её лицо.
Впервые за двенадцать лет я увидела её лицо без маски.
Она была — просто мать. Перепуганная, маленькая, с руками сложенными так как складывают когда не знают куда их деть.
Она подошла.
Я встала — рефлекторно, как всегда при ней вставала.
Она посмотрела на меня.
Не как обычно — оценивающе, сверху. Просто посмотрела.
Спросила: «Как он?»
Я сказала: «Пока ничего не говорят. Стабилизируют».
Она кивнула. Потом сделала что-то чего я не ожидала — она села рядом со мной. Не напротив, не на другой стул. Рядом.
Мы сидели.
Коридор был пустым — поздно, около двух ночи. Где-то за закрытыми дверями был Олег. Здесь были мы — две женщины которые любили одного человека и не любили друг друга двенадцать лет.
Прошло наверное полчаса.
Потом — я не заметила как это произошло — её рука оказалась в моей.
Не объятие, не жест примирения. Просто — рядом сидели, и в какой-то момент руки встретились. Она не убрала. Я не убрала.
Мы держались.
В три ночи вышел врач.
Сказал что ситуация стабилизировалась, угрозы жизни нет, завтра можно будет говорить предметнее.
Мы обе выдохнули — одновременно, я слышала.
Галина Іванівна сказала — тихо, не мне, куда-то вперёд:
«Я всегда боялась что его потеряю».
Я не ответила.
Она продолжила:
«Когда он родился — врачи сказали что может быть проблемы. Я тогда пообещала себе — буду держать его. Всегда. Ни за что не отпущу».
Пауза.
«Наверное поэтому — с тобой. Я думала: если он выберет кого-то, я потеряю».
Я слушала.
«Я была неправа», — сказала она. — «Это долго — понять что неправа».
Она не смотрела на меня. Я не смотрела на неё.
Мы смотрели прямо.
Я сказала — тихо: «Вы его не потеряли. Он вас любит».
Она сказала: «И тебя».
«Да».
Пауза.
«И вы его», — сказала она. Не вопрос — утверждение.
«Да», — сказала я.
Она кивнула.
Мы сидели ещё до утра — пока не пустили к Олегу.
Она вошла к нему первой. Я ждала в коридоре.
Потом вошла я. Олег лежал — бледный, с трубками, но живой. Увидел меня. Улыбнулся краешком.
Когда я выходила — Галина Іванівна стояла у двери.
Она взяла меня за руку — не держала долго, секунду.
Сказала:
«Спасибо что была здесь».
Я смотрела на неё.
«Я жена».
Она кивнула.
«Я знаю. Спасибо что хорошая жена».
Мы не стали подругами.
Это было бы неправдой — писать что с той ночи всё изменилось и мы стали близкими. Не стали. Но стало — тише. Замечания почти прекратились. Иногда она звонит мне — не через Олега, мне. Спрашивает про детей.
Однажды сказала моей дочери: «Твоя мама — сильная женщина».
Бабушка начинала борщ в восемь утра. Это был ритуал, который не обсуждался и не менялся — ни в будний день, ни в праздник, ни в тот год, когда у неё болела спина так, что она почти не вставала. Она вставала. Она шла на кухню. Она начинала борщ. Её звали Раиса Семёновна. Она родилась в 1937…
Моей дочери Соне было восемь лет когда у нас в семье случилось трудное время. Я не буду описывать детали — это личное и не об этом история. Скажу только: несколько месяцев были тяжёлыми. Я работала, тянула дом, справлялась — или думала что справляюсь. Соня ходила в школу, делала уроки, ела, спала. Всё было нормально. Я…
Папа не умел обнимать. Это не значит что он был холодным человеком. Папа был — тёплым. По-своему тёплым. Он чинил нам велосипеды. Он приходил на все школьные спектакли. Он варил борщ когда мама болела — плохой борщ, мы съедали потому что он старался. Он был — рядом. Но обнимать — не умел. Когда мы были…
Семён Васильович Коваль вернулся из немецкого концентрационного лагеря в июне 1945 года. Точнее — его освободили американские войска в апреле. Два месяца — восстановление. Потом — советская репатриация. Фильтрационный лагерь. Там Семён понял что его ждёт. Он не был евреем — хотя в лагере были и евреи, всякие были. Он был советским военнопленным, попавшим в…
Я потеряла сына в сентябре. «Потеряла» — это не то слово. Он ушёл сам. Ему было четырнадцать, мы поссорились — серьёзно, из тех ссор после которых двери хлопают и кто-то уходит. Он ушёл. Я думала — к другу. Позвонила другу. Его там не было. Три дня. Три дня я знала что он жив — по…
Когда Наталья Степановна объявила что приедет на две недели — мой муж Дима сказал: «Отлично». Я смотрела на него. Он сказал: «Вера, я серьёзно. Мама приедет, поможет, детям будет хорошо. Что не так?» Я сказала: «Ты не знаешь мою маму так, как знаю её я». Дима сказал: «Вера, она прекрасная женщина». Это было правдой. Моя…
