Это не мои слова — это факт который мы обе знали и негласно признавали двенадцать лет. Она любила сына. Сына она любила так, как любят единственных сыновей определённые мамы — полностью, собственнически, с убеждением что никакая женщина не достаточно хороша.
Я была недостаточно хорошей.
Не то образование, не та семья, не так готовлю борщ, не так воспитываю детей. Каждый визит — тонкие замечания, невидимые миру, но точные. Двенадцать лет я улыбалась, отвечала «да, Галина Іванівна», «конечно, Галина Іванівна», и шла в ванную где можно было постоять в тишине минуту.
Мой муж Олег видел. Не всё — мужья не видят всего — но видел. Иногда говорил маме: «Мам, хватит». Она говорила: «Я ничего не сказала». Это тоже было правдой — она почти никогда не говорила прямо.
В ноябре Олег попал в больницу.
Инфаркт — неожиданный, жестокий, в сорок четыре года. Он выжил — это главное, это я повторяю себе каждый раз. Но первые часы — реанимация, врачи которые ничего не обещают, коридор в котором надо просто ждать.
Галина Іванівна приехала через два часа.
Я сидела в коридоре реанимации. Одна — детей отвезла к маме, сама вернулась. Когда она вошла в коридор — я увидела её лицо.
Впервые за двенадцать лет я увидела её лицо без маски.
Она была — просто мать. Перепуганная, маленькая, с руками сложенными так как складывают когда не знают куда их деть.
Она подошла.
Я встала — рефлекторно, как всегда при ней вставала.
Она посмотрела на меня.
Не как обычно — оценивающе, сверху. Просто посмотрела.
Спросила: «Как он?»
Я сказала: «Пока ничего не говорят. Стабилизируют».
Она кивнула. Потом сделала что-то чего я не ожидала — она села рядом со мной. Не напротив, не на другой стул. Рядом.
Мы сидели.
Коридор был пустым — поздно, около двух ночи. Где-то за закрытыми дверями был Олег. Здесь были мы — две женщины которые любили одного человека и не любили друг друга двенадцать лет.
Прошло наверное полчаса.
Потом — я не заметила как это произошло — её рука оказалась в моей.
Не объятие, не жест примирения. Просто — рядом сидели, и в какой-то момент руки встретились. Она не убрала. Я не убрала.
Мы держались.
В три ночи вышел врач.
Сказал что ситуация стабилизировалась, угрозы жизни нет, завтра можно будет говорить предметнее.
Мы обе выдохнули — одновременно, я слышала.
Галина Іванівна сказала — тихо, не мне, куда-то вперёд:
«Я всегда боялась что его потеряю».
Я не ответила.
Она продолжила:
«Когда он родился — врачи сказали что может быть проблемы. Я тогда пообещала себе — буду держать его. Всегда. Ни за что не отпущу».
Пауза.
«Наверное поэтому — с тобой. Я думала: если он выберет кого-то, я потеряю».
Я слушала.
«Я была неправа», — сказала она. — «Это долго — понять что неправа».
Она не смотрела на меня. Я не смотрела на неё.
Мы смотрели прямо.
Я сказала — тихо: «Вы его не потеряли. Он вас любит».
Она сказала: «И тебя».
«Да».
Пауза.
«И вы его», — сказала она. Не вопрос — утверждение.
«Да», — сказала я.
Она кивнула.
Мы сидели ещё до утра — пока не пустили к Олегу.
Она вошла к нему первой. Я ждала в коридоре.
Потом вошла я. Олег лежал — бледный, с трубками, но живой. Увидел меня. Улыбнулся краешком.
Когда я выходила — Галина Іванівна стояла у двери.
Она взяла меня за руку — не держала долго, секунду.
Сказала:
«Спасибо что была здесь».
Я смотрела на неё.
«Я жена».
Она кивнула.
«Я знаю. Спасибо что хорошая жена».
Мы не стали подругами.
Это было бы неправдой — писать что с той ночи всё изменилось и мы стали близкими. Не стали. Но стало — тише. Замечания почти прекратились. Иногда она звонит мне — не через Олега, мне. Спрашивает про детей.
Однажды сказала моей дочери: «Твоя мама — сильная женщина».
Дедушка Иван проголосовал первый раз в жизни в семьдесят восемь лет. Это требует объяснения. Дедушка Иван — человек принципиальный. Всю советскую жизнь он голосовал на безальтернативных выборах, где голосование было, по его словам, «цирком с одним клоуном», и делал это без энтузиазма. После распада Союза в новую систему он тоже не верил — долго, устойчиво,…
Бабушка Роза умерла в мае, в пятницу, в девяносто один год. Тихо — как она и жила. Без суеты, без лишнего. Утром была, вечером — нет. Врач сказал: сердце. Мы сказали: она просто решила. Потому что бабушка Роза всегда сама решала всё. Она пережила войну, эвакуацию, потерю первого мужа, рождение пятерых детей, смерть одного из…
Всё началось с того, что дед Василий решил «идти в ногу со временем». Это была его формулировка. Он произнёс её торжественно, за воскресным обедом, глядя на нас всех с видом человека, который только что принял историческое решение. Бабуля Надя сказала: «Вася, ты только в прошлом году научился пользоваться пультом от телевизора». Дед сказал: «Надя, не…
В пятницу вечером тёща забрала детей на две недели. Это была её инициатива — «хочу побыть с внуками, отдохните вы». Мы с Наташей провожали детей с улыбками и слезами — дети уезжали первый раз так надолго, Соне восемь, Кириллу десять, они были счастливы ехать к бабушке и явно не переживали о нас. Мы вернулись домой….
Я уехал из Киева в двадцать три года. Не потому что хотел. Потому что так сложилось — работа нашлась в Варшаве, хорошая работа, которая появилась в нужный момент, и я сказал маме: «Мам, я попробую. Год, может два, посмотрю как пойдёт». Она сказала: «Езжай». Просто — езжай. Без слёз, без удержаний, хотя я знал —…
Роман Петрович Білик занялся историей деда в 2019 году. Просто так — пандемия, времени много, начал разбирать семейный архив. Дед — Василь Олексійович Білик — ушёл на войну в 1941-м и не вернулся. В семье говорили: «загинув», «десь під Харковом», «точно не знаємо». Роман был программистом — умел искать информацию. Начал с советских баз данных….
