«Мы с сестрой не разговаривали 6 лет. Нас соединила смерть нашей кошки»
Мы с сестрой Лерой не разговаривали шесть лет.
Причина была — серьёзная. Деньги, папино наследство, слова которые были сказаны и которые нельзя было взять обратно. Я говорила вещи. Она говорила вещи. Мы обе говорили правду как каждая её видела — и это было хуже чем если бы кто-то просто лгал.
Шесть лет.
В одном городе — Харьков небольшой для шести лет молчания. Иногда случайно — в магазине, в кафе. Видели друг друга. Расходились.
У нас была кошка.
Мурка — общая, с детства. Она жила у мамы. Когда мама умерла три года назад, Мурка осталась у меня — просто так вышло, я забрала. Лера не возражала через маму, они общались.
Мурке было восемнадцать лет.
В октябре ветеринар сказал — почки, возраст, ничего не поделать. Несколько недель.
Я сидела в ветеринарной клинике и думала: Лера должна знать.
Это было странное чувство — после шести лет молчания думать «она должна знать». Но Мурка была и её кошкой тоже. С детства. Она имела право знать.
Я нашла её номер — он не изменился.
Набрала.
Она ответила после второго звонка.
«Да?»
Её голос. Шесть лет не слышала.
Я сказала: «Лера, это Оля. Мурка умирает. Я подумала — ты должна знать».
Тишина.
«Сколько ей?»
«Несколько недель. Может меньше».
Ещё тишина.
«Хорошо. Спасибо что сказала».
Она положила трубку.
Я думала что этим и закончится.
Через три дня она позвонила.
«Оля. Можно я приду?»
Я сказала: «Да».
Она пришла в субботу.
Мы стояли в дверях — смотрели друг на друга. Шесть лет. Она изменилась — и не изменилась. Я тоже наверное.
Потом она прошла мимо меня в комнату.
Нашла Мурку на любимом кресле.
Присела рядом.
Мурка подняла голову — она уже почти не двигалась, слабая. Но узнала.
Лера провела рукой по её шерсти.
Долго сидела так.
Я стояла в дверях и не входила — это было её.
Потом она сказала — не мне, Мурке:
«Хорошая была жизнь, да? Семнадцать лет с нами».
Восемнадцать, хотела я сказать. Не сказала.
Мы пили чай потом.
Не говорили про то что было — про шесть лет, про деньги, про слова. Говорили про Мурку.
Как она была котёнком и пряталась под диваном. Как боялась пылесоса. Как спала всегда в ногах у мамы. Как один раз съела папин бутерброд пока он отвернулся и потом смотрела с таким видом что ничего не было.
Мы смеялись.
Впервые за шесть лет — вместе смеялись над одним.
Мурка умерла в ноябре.
Я позвонила Лере.
Она приехала.
Мы похоронили её в мамином саду — там где мама всегда разрешала Мурке гулять.
Мы стояли над маленькой ямкой.
Лера сказала: «Помнишь как мама говорила что Мурка понимает каждое слово?»
Я сказала: «Помню. Мама разговаривала с ней как с человеком».
«Мурка и была. Почти человек».
Мы стояли.
Потом Лера сказала — тихо, в землю больше чем мне:
«Оля. Я скучала по тебе».
Я не сразу ответила.
Потом сказала:
«Я тоже».
Мы не обнимались — ещё рано. Ещё много чего между нами.
Но мы стояли рядом.
И это было — начало.
Мы встречаемся теперь раз в месяц. Иногда чаще.
Говорим про разное — осторожно, медленно. Иногда подходим к тому что было и отступаем. Ещё не готовы. Но подходим.
Однажды Лера сказала:
«Думаю иногда — как странно. Шесть лет. И Мурка».
Я сказала: «Мурка всегда умела мирить. Помнишь как она всегда шла к тому кто плачет?»
Лера сказала: «Помню».
Помолчала.
«Даже после».
Мурка нас помирила.
Даже после.
