«Я не умел говорить дочери что люблю. Научил меня её рисунок»
Дочери Алине было шесть лет когда это случилось.
Я пришёл домой вечером — обычный вечер, работа, устал. Алина показала мне рисунок который нарисовала в садике. «Моя семья» — задание, все дети рисовали.
Я смотрел на рисунок.
Мама — нарисована с большим сердцем рядом. «Мама — любит». Алина — нарисована с солнышком. «Я — счастливая». Бабушка — «Добрая». Кот — «Пушистый».
Папа стоял чуть в стороне.
Рядом с папиной фигурой был — вопросительный знак.
Просто знак вопроса. Красным карандашом.
Я спросил — ровно, стараясь чтобы голос был нормальным:
«Алина, а почему у папы вопросительный знак?»
Она сказала — без смущения, как говорят очевидное:
«Пап, я не знала что написать. Мама любит, я это знаю. Бабушка добрая, я это знаю. А ты — я не знала как ты».
«Как я — что?»
Она посмотрела на меня.
«Не знала что ты чувствуешь».
Шесть лет. Она не знала что я чувствую.
Я взял рисунок. Сказал: «Спасибо». Пошёл на кухню.
Долго сидел там.
Думал.
Я из тех людей которые не говорят вслух. Мой папа не говорил, его папа не говорил. Это просто — так было. Ты делаешь, ты обеспечиваешь, ты есть — это и есть любовь. Слова не обязательны.
Но у моей дочери рядом с моей фигурой был вопросительный знак.
Потому что она не знала что я чувствую.
Я вернулся в комнату.
Алина сидела на ковре и что-то лепила из пластилина.
Я сел рядом. На пол — прямо, рядом с ней.
Она посмотрела на меня — удивлённо немного.
Я сказал:
«Алина. Я хочу исправить».
Она сказала: «Что?»
«Вопросительный знак. Вот что там должно быть написано: папа любит».
Она смотрела на меня.
«Ты любишь?»
«Да. Очень».
Она подумала.
«Почему ты не говорил?»
Я думал как ответить ребёнку шести лет.
Потом сказал:
«Меня не учили. Но я научусь».
Она кивнула — серьёзно, как кивают когда принимают важное к сведению.
Потом сказала:
«Хорошо. Тогда нарисуй рядом сердечко».
Она дала мне красный карандаш.
Я взял рисунок. Нарисовал рядом с папиной фигурой маленькое сердечко.
Неровное — я не умею рисовать.
Она посмотрела.
Сказала: «Кривое».
Я сказал: «Я плохо рисую».
Она взяла карандаш. Нарисовала сверху своё — ровное, с двумя горбиками.
Сказала: «Вот. Теперь лучше».
Я смотрел на рисунок.
Мама — сердце. Алина — солнышко. Папа — маленькое кривое сердечко и поверх него ровное Алинино.
Жена вечером спросила что произошло.
Я рассказал.
Она смотрела на меня долго.
Потом сказала:
«Витя. Она рисовала это в садике. Сидела долго над папиной фигурой. Воспитательница потом мне говорила».
Она рисовала долго и не знала что написать.
Это было — значит что-то. Что-то что я не хотел понимать.
Прошло три года.
Алине девять.
Я говорю теперь — стараюсь говорить. Не всегда выходит легко. Иногда — неловко. Иногда — слово выходит тихо, почти незаметно.
Но говорю.
«Алина, я люблю тебя» — перед сном. Каждый вечер.
Она говорит в ответ — «я тоже, пап» — уже привычно, уже нормально.
Это лучшее что есть в моём дне.
Рисунок висит у меня над рабочим столом.
Папина фигура с двумя сердечками — кривым и ровным.
Кривое — я нарисовал.
Ровное — она.
Вместе — получилось.
